Проект Пангея: тексты

Модератор: Игорь Резун

Re: Проект Пангея: тексты

Сообщение Игорь Резун » 06 авг 2010, 06:09

20 кимера 950 года Солнечной Эры.
Мадольский удел Ктилийской провинции, Мадоло.
Шроф и Руббер Бат.


Изображение
«Руббер Бат» на Яндекс.Фотках

- ...это тоже считается изрядно возбуждающим средством. Сначала в корм для козы добавляют семя молодого козла, а потом ее подвешивают за ремни к перекладине и кормят на убой ровно десять дней, или же - пока ее вымя не начинает лопаться от молока. Только из такого молока делают этот напиток - чрезвычайно богатый жирами, и некоторыми другими особенными составляющими!

Говоря это, Бат поднимает высокий, тонкостенный стакан с "киффиро" - так, собственно и называют этот желто-розовый, прохладный, слегка тягучий напиток именно тут, на юге. Мы пьем "киффиро", или просто "кафи" в открытой беседке, откуда открывается чудесный вид на город - меж колонн, увитых диким виноградом. Сидим же на холме Сефиррат - там, где Агара Мбогу воздвиг изящный, легкий, словно статуэтка из слоновой кости, дворец для своей любимой жены Затьях; самой юной, попавшей к могущественному ханаану в возрасте девяти лет и самой счастливой... Любопытно, что Затьях была дочерью ольменского священника, раннего соларианца, и именно ее стараниями создали в Мадоло Храм Раэ, развалины которого известны, как "Арены Огнепоклонников". В 555-м Аурема при молчаливом бездействии Уборга Пятого разрушит этот величественных храм, который должен был соединять силы Солнца и Луны "живым огнем", а почти через сто лет сюда долетит пепел шестидесяти наиболее важных жрецов Голубого Огня, заживо сжигаемых на мадольской Торговой площади...
Впрочем, сейчас мы сидим тут, под аркадами и узорчатыми крышами, пропускающими солнца ровно столько, чтобы дать волю и прохладному ветерку; пьем густой вяжущий язык "киффиро", курим великолепные "фронтенирроос" - да именно "фронтенирроос", которые я видел в Гофкригсштабе и беседуем. Руббер Бат смеется, заливисто, открывая рот, полный белоснежных зубов, я смотрю на него и до сих пор не могу для себя определить, что это за человек?

Он выглядит совсем не так, как на фотографиях с ежегодного Съезда промышленников в Ольмене. На нем ярко-красные юфтевые сапоги с квадратными каблуками для верховой езды; атласная розовая рубаха спускается на кожаный пояс, придерживающий белые бриджи с бисерным плетением по шву; желтый, также кожаный сюртук небрежно валяется на скамейке, ворот рубахи расстегнут, открывает волосатую грудь и массивный соларианский крест из белого золота. На голове Бата - шляпа с заломленными полями, он не расстается с ней ни на миг. Он плотен, крепко сбит, даже уши плотно прижаты к круглой голове; усы тонкой черточкой перечеркивают лицо под мясистым жадным носом, в желтых почти глазах вспыхивают оранжевые икры; в его облике что-то кошачье, завлекающее и вместе с тем грозное. У него короткие волосы, выпуклый лоб, говор яркий, громкий, резкий и раскатистый, но мелодичный той неуловимой ритмикой, которая отличает речь прирожденных южан. В газетных комментариях его называли и марраном, и сафаром, и арамом, и думанджием - но только наполовину, ибо кто есть мать этого южного короля, некоронованного императора, не знает никто.

- Арамы - вырожденцы - просто говорит он, пыхтя "фронтениророс" - Они не едят свинину, зато поглощают огромные количества сладкой хануки на масле и пряного мускута, запивая все это мадольским, настоянном на засахаренных орехах... вы понимаете, сен Шроф? В итоге жировые бляшки накапливаются в их организме, и к своим срока пяти годам они уже ни на что не годны, съедены негой и ленью... Они даже не могут иметь женщин своих гаремов, так, как это подобает. Не зря в каждой лавке в Мадоло вы найдете "моу-сош"... это такие чехольчики из верблюжьей кожи, которые надеваются на... ну, вы понимаете! И придают этим частям тела необходимую твердость. Арамы изничтожили сами себя, это пустое семя, они сами превратились в тех самых свиней, которых ненавидят.
- Кто же тогда у вас работает на вышках, и вообще - кто здесь работает?
- Кто? Сафары. Жилистые "кони пустыни". Задумчивые думанджии - они, конечно, понимают все приказания только со второго раза, с окрика, но если думанджий начал работать, то солнце заходит только тогда, когда и он отправится на отдых. Собственно, они тут и умеют работать. Остальные... это сплошной жидкий "киффиро"!

Это странный человек. Этот южный король, которому принадлежат практически все кофейные и табачные плантации на Субабе и Мдолине; это владелец армады судов, курсирующих по Мандайским морям; этот обладатель неисчислимых кофеен, гостиниц, борделей, закусочных, портовых таверн - этот удачливый фабрикант нефтяного промысла стал первым человеком, который не бросает мне в лицо фраз о том, что "мы вас всех купим, продадим, а потом снова купим!". Его денег хватило бы на скупку всей нашей Верховной Боги, но он ни разу не сказал об этом; он ни разу не дал понять, что Юг больше и сильнее, что он поглотит столицу с ее чиновниками и омертвелыми государственными учреждениями. Он не кичится этим югом, не хвастается - он просто смеется, потягивает ктилийское, да! - именно кисловатое ктилийское, говорит с нескрываемой иронией.
- Этнос арамов прошел пик своей пассионарности. Это более не орды завоевателей, это этнос бездельников... спросите каждого второго арама: о чем он мечтает? О том, чтобы найти пятисвечник Хемуджина, зарытый где-то то ли в Кетту, то ли близ него! Чтобы сразу, в одночасье - и ты царь мира... вот о чем они думают.
- Но... пираты. Бакканеры, в том числе. У нас о них пишут, как едва ли не о самой сильной группе ваших мятежников.
- Я вас умоляю... Бакканеры! Непослушные дети с опасными игрушками… Юг не сдвинется с места. Он всем доволен. У него есть деньги, есть нефть, есть море... Дети богатых арамов, на землях которых стоят мои нефтяные вышки, учатся в Лиге, а сами они ездят в Макари-На за светскими удовольствиями. Бакканеры - это витрина, необходимая для удовлетворения тщеславия, для того, чтобы показать, насколько непокорны их души, в противовес ожиревшим и расплывшимся телам.

Его можно было бы считать примитивным, крепеньким, плотненьким паучком, тянущим соки из своего края, но это не так. Пока Руббер вел меня по анфиладам комнат своего дворца - бывшего Замка Затьях, он показал мне все. В его роскошной библиотеке я замер от удивления и жадности, судорожно перещупал корешки "Энциклопедии Альмаха" о древней арамской культуре и зарубковой письменности; глотая внезапно набежавшую слюну, смотрел на тома Гериго, Ванчи, Артахаса, Давинчо, на сборники гравюр Су-Зана. Но коллекционирует он не манускрипты - они громоздятся на его столе, он читает их; а занимается он скульптурой. За хрустальным стеклом я увидел подлинники Фартензиа, Бужено, Макаллана - фарфор и алебастр, первой выделки, трогательную хрупкость величайшей ценности - не только художественной, но и денежной. Даже то, о чем только читал - малоизвестную скульптуру Фартензиа "Арам, вынимающий занозу из ноги", которая существует в мире только в единственном экземпляре и этот экземпляр находится здесь! В просторном Зале Звуков он показал мне на рояль и древние бочки тимпанов - "Я иногда на этом играю... знаете, такая тоска берет от дел!", и я ни на секунду не сомневался, что Руббер не лжет.
Кто он?! Он свободно цитировал классиков, он оказался в курсе всех самых последних известий - несомненно, ведь, проходя мимо дверей в его рабочий кабинет, я услышал непрерывный стрекот телетайпа, передающего известия из самых разных уголков нашего континента.

- Но, сен Бат! Все говорят о том, как бакканеры получают современное оружие... У них есть сейчас даже пушки Гаста. Так, я, например, слышал в кулуарах Штаба.
Бат рассеянно смотрит на кончик своей сигары. Она докурена лишь до половины; но с привередливой гримасой он бросает ее в мраморную урну.
- А вы, сен Шроф, не думаете, что Лига, которая штампует как раз то самое "новое оружие", и продает часть его бакканерам? У меня есть сведения, что столичные чиновники с успехом перепродали контрольные пакеты той же самой Кальчаской фабрики стрелкового оружия коммерсантам из Тирамизии. В итоге что мы имеем? Часть оружия идет по имперскому заказу, а часть - кораблем в Сребно, откуда развозится лодками к бакканерам.
- Но остров Моту-Гуа - это имперские владения!
- Раэ-милостивый, сен контр-адмирал... вы, как ребенок, честное слово! Стоит дать взятку командиру гарнизона, который там и так невелик... Остров Моту-Гуа - это пангейский центр контрабанды. Считайте, весь фальшивый мдолинский дуб и весь жженый кофе идет через Сребно. Впрочем, есть еще вариант: Лига отправляет оружие В Ктилию, а оттуда... вы не думали, отчего бакканеры никогда не грабят суда под флагом Лиги, а если и грабят, то мы об этом не знаем?
- М-да. Право...
Прерывая меня, Бат расхохотался, отхлебнул вина прямо из бутылки, на боках которой виднелись полукруглые выросты. Посмотрел на бутылку, сказал задумчиво:
- Видели? "Рогатая бутыль". Ее объявили запрещенной и символом поклонников Живого Огня, а на самом деле арамы сделали эти "рога" только для того, чтобы она не выскальзывала из рук, когда опрокидываешь ее в гордо... по старым думанджийским традициями, вино нельзя оставлять в бутылке: если откупорил - пей до дна!

Мы сидим в беседке Затьях и солнце щедро рассыпает над нами свое червонное золото. Больше всего меня поразили слуга Бата: все они ходят босые, по каменным плитам дворца, ничуть не смущаясь этим; ступни женщин, тонкие и узкие, ступают по-кошачьи бесшумно, да и мужчины в белых одеяниях появляются без звука, точно вырастают из стен. Среди женщин нет ни одной толстухи или уродины; все они смуглы, точены, огнеглазы, волосы, - как смоль, спадают на лоб курчавым локоном, а мужчины, как правило, бородаты, молчаливы и горбоносы. Такое ощущение, что стоит Бату хлопнуть разок в свои загорелые ладони и невидимое полчище хлынет из всех щелей и станет пред дворцом великой армией...

Бат ладно скроен и крепко сшит. Глаза посверкивают из-под краев коричневой шляпы, на скулах перекатываются желваки - но не тревоги, а так, здоровые и веселые сгустки мускулов, будто поигрывает бицепсами молодой, азартный борец. Поднимет бокал ктилийского, смотрит на свет:
- Вот сейчас у вас там, в Пангеа-ос-Минас, что? Слякоть и грязь. Знаю я ваш кимер... а мы сидим с вами на воздухе и нежимся в тепле. Вот вам и весь парадокс Юга.
- Послушайте, сен Руббер. Я одно не пойму: у вас куча дел. Зачем вы тратите на меня столько времени? Я ведь тут проездом...
- О, сен Шроф! Бросьте... Мы тут тоже читаем газеты. Вы - человек интересный, яркий. Считаю за честь принять вас у себя в доме, прежде, чем вы уедете в это черичойское болото.
- М-да. На самом деле я уже весь мыслями там... Хочу увидеть гарнизон, базу.
- Ничего интересного, уверяю вас. Если тут, в Мадоло, у нас есть вино и женщины, кофе и "киффиро", то там вы не найдете ни того, ни другого. Пуритане, что сказать! Азартные игры, крепкие напитки там запрещены. Доходит до того, что черичойская знать арендует у меня пароходы, выходит в море и там предается гульбе. Тем самым не нарушая закон княжества о запрещении всего этого "на Священной земле Премудрого Шамайли". Так самое пикантное: они для страховки стелят еще на палубу дощатые настилы, чтобы даже палубу судна не посчитали «землей". Крючкотворы.
- Я намерен, покорнейше насладившись вашим гостеприимством, покинуть Мадоло завтра утром...
Руббер разводит в стороны короткие, но сильные руки:
- Рае-спаси! Да вы что?! Разве вы не хотите поохотиться на степных кабанов?! Я уже подготовил вам егерей... А провести ночь в арамском шатре? Да и свои нефтяные промыслы я хотел вам показать - там, где добывают кровь нашей жизни... погодите! У нас послезавтра - Праздник схождения Голубого Огня. Неужто вы и от этого откажетесь?
Я пристально смотрю в его желтые глаза. Ловушка?
- Признаться, ваши посулы весьма... но я хотел бы успеть на канонерскую лодку, а она ходит не по расписанию.
- Да полно вам! Начальник гарнизона - мой частый гость. Часто бывает на охотах.
- И как?
- Дерьмо. Кавалерист неплохой, но стрелок паршивый. И начальник базы флота в Сурха, Дафффи - так он просто мой родственник...
- Вот как?!
- Его сын женат на моей племяннице - просто сообщает Бат и небрежно швыряет бокал в ту самую урну - Он вам пригонит сюда десяток канонерок, выберете любую.

Звук разбившегося, тонко хрустнувшего стекла - не барство с его стороны; Бат действительно, не придает значения ценности утилитарных вещей, которые в его глазах просто некая овеществленная сумма; чем она меньше, тем он легче с ней расстается. В нем нет напряженной жадности марранов, которых я знал. Некоронованный король юга снимает шляпу, обнажая лобастую голову, прикрытую ровно подстриженными и слегка седеющими короткими волосами, щурит желтые свои глаза, приоткрывает губы, показывая ряд ровных белых зубов:
- Ну, решено? Нет, я ни за что не поверю, чтобы сын автора монографии "Культурное пространство румоанской котловины" оказался равнодушен к Празднику нисхождения Голубого Огня.
Я тяжело вздыхаю. Да, Бат умеет уговаривать. С другой стороны, кетай подери, не война же! Похоже, служба на юге для всех солдат и офицеров - один сплошной затянувшийся отпуск. А я один, как дурак, мчусь к своему Черичо, гонимый долгом. Но я не успеваю ответить.

В беседку входит арам. Это не слуга Бата, во всяком случае, это не его подчиненный, живущий тут: арам топает сапогами пурпурной кожи по плиткам, не позаботившись от них избавиться по примеру всех остальных слуг; он закутан в сабербан - местное одеяние, представляющее кусок ткани, обмотанный вокруг тела, схваченный кожаным ремнем, да с кожаной жилеткой поверх, на голове у него тулук - тоже характерный для сафаров колпак с длинным выступающим козырьком. Это не парадная одежда, которую степенно носят богатые арамы - это походный костюм; и когда я замечаю болтающуюся у пояса черную плетку, становится ясно - это караванщик. Сафар молча протягивает Бату полоску чего-то - видимо, кожаной упряжи и резким, трескучим голосом говорит несколько слов. По лицу Бата видно, что он очень и очень недоволен: то ли этим вторжением, то ли сообщением пришельца. Он берет кожаную полоску в руки, несколько секунд рассматривает ее; потом, взяв один конец своими безупречными зубами и зажав, оттягивает другой - и вот правой рукой, доставшей с пояса нож, делает несколько надрезов - прямых и косых на этой доске. Сталь клинка сверкает в лучах солнца, металл уверенно режет плоску; я замечают, что порезы разной длины, будто Бат пробует лезвие. Покромсав кожу раз пять или шесть, Бат разжимает зубы и со вздохом говорит мне:
- Разве это кожа?! Совсем разучились делать упряжь... Нет. Не пойдет. Мягкая. Она не выдержит и полмесяца. Убери это дерьмо. Ищи другую!
...и кидает сафару полоску обратно. Тот, поймав ее на лету, блестя черными глазищами, жгучими и чуть разведенными в стороны, как у всех сафаров, уходит - громко топая. Бат снова смотрит на меня с хитринкой - сидит, упрев ноги в сапогах с пронзительно-желтыми подошвами к край мраморного столика.
- Ну, что? Остаетесь?! Я приму вас по-царски, верите-нет?
- Кетай с вами, сен Бат. Остаюсь.

Потом он спрашивает, хотел бы я прямо сейчас пройти в свои комнаты - отдохнуть с дороги или у меня есть иные планы. Я отвечаю; нет, он не отговаривает меня от поездки в город, как Брадд, наоборот, скалит зубы:
- О, ну тогда хорошо. Я уверен, что такой охотник за древностями, обнаружит в мадольсмких лавках много интересных вещиц... только не берите тут янтарай, он поддельный, весь… и не гоняйтесь за золотыми вещицами: вы не сторгуетесь, а тем, кто не свой, их продают втридорога.
Он встает. Надевает шляпу. Вытягивает из коробки на столе еще одну "фронтениррос", вставляет в рот щегольским жестом. Улыбается во все лицо - жесткие усы становятся черной ниточкой.
- Послушайте, только не ввяжитесь во что-нибудь эдакое...
- Вот как? - я тоже встаю, застегиваю верхние пуговицы кителя - Почему вы так говорите?
- Ваша слава бежит впереди вас. На вокзале в Пангеа вы разогнали выстрелами толпу ради какого-то нохча, в Вазади разнесли рыночную площадь, тоже стреляли... А в Нокате, как известно, рядом с вами уложили баронессу дом Тамнару. Газеты только и пишут, что о вашем роковом влиянии на ткань мирских событий. Впрочем... - он деловито закуривает - Я уже понял, кого я вам дам в провожатые. Вы ведь не против такой компании.
Прежде, чем я успеваю осмыслить его вопрос, сзади раздается стук каблуков. Еще один обутый, в этом царстве бесшумных шагов, кроме меня, Бата и недавнего караванщика. Я оглядываюсь...
- Хана. Хана-Фета Казуали - произносит он с видимым торжеством и прибавляет небрежно - Мой личный летчик, с вашего позволения...
Аватар пользователя
Игорь Резун
Опель-Адмирал Королевского Военно-морского флота
 
Сообщений: 176
Зарегистрирован: 22 дек 2009, 11:50
Откуда: Новосибирск

Re: Проект Пангея: тексты

Сообщение Игорь Резун » 07 авг 2010, 06:14

20 кимера 950 года Солнечной Эры.
Мадольский удел Ктилийской провинции, Мадоло.
Шроф и Хана-Фета.


Изображение
«Хана-Фета» на Яндекс.Фотках

Хана-Фета Казуалли, без сомнения, вполне соответствовала художественным вкусам Руббера Бата. Это был серьезный бриллиант в достаточно простенькой, хоть и драгоценной оправе: один из тех камней, что не ловят на свои грани случайный солнечный луч, но при определенном освещении, под особым углом вдруг сверкнут такими красками, что у вас застит глаза... Я изумленно смотрел на ее шаровары; да, именно шаровары, пока до меня не дошло - мы на юге. И, действительно, тут эти алые, расшитые жемчугами по низу, шаровары не казались оскорблением нравственности. Я тут же выкопал в памяти текст "Пагиндра-Маты" - о полчищах всадниц на исключительно белых крылатых конях, в таких шароварах и с обнаженной правой грудью... Но грудь миссим Ханы-Феты оставалась прикрыта уменьшенной копией сабербана - та же золотистая полоска ткани, закутывающая ее от талии до плеч, а поверх этого - жакет из белой замши, тоже украшенный жемчужинами и косточками пустынного льва - рыжими помпонами с его хвоста.

Она подала мне руку резковатым, уверенным жестом - но в нем ощущалась проформа; Хана лишь отдавала дань традиции - и я покорно коснулся губами этой ледышки, тем не менее, оливковой цветом и гладкой, словно фарфор. Грохот каблуков ее сабо, с изумрудными пряжками, стихал в знойном мареве вокруг беседки; от него, казалось, даже шевелились еще пышные кусты листвянки. Я посмотрел в ее глаза и ахнул: более светло-зеленых, мерцающих глаз с матовыми точечками зрачков, глаз - мне еще видеть не приходилось; впридачу они оказались чуть более, чем обычно, сдвинуты к переносице – и это делало взгляд острым, режущим, жестким. Темно-каштановые волосы обрамляли тонкое лицо, а после собирались в две косицы; выпуклый упрямый подбородок выдавался вперед, роскошные губы полуоткрыты, ресницы длинны, как веера ханаанской челяди... В руке она держала плоскую фетровую шляпу, наверняка державшуюся на самой макушке - хулиганскую шляпку, озорную; и небрежно помахивала ей. Фета казалась высокой на своих каблуках; но, прикинув ее настоящий рост, я понял, что женщина всего на полголовы ниже меня; ее худощавая, с хорошей, выпуклой грудью, фигура как-то по-особенному двигалась, будто извиваясь; или это чудилось мне, буду следствием выпитого "киффиро"?

Фета щелкнула пальцами, обратилась к Бату:
- Руби, похоже, с Маджонг надвигается песочная буря. Завтра мы не сможем вылететь в Страй, как ты меня просил.
- Ну и Кетай с ним, с этим Страем! - отмахнулся магнат, насмешливо глядя на меня - Хана, я хочу тебе представить моего старинного друга, его пресветлость контр-адмирала Флота Его Императорского Величества, Шрофа фер Фарценеле. И попросить тебя сейчас... сопроводить его в город. В лавки.
Женщина смерила меня взглядом; нет, он не был ни презрительным, ни высокомерным, лишь точно, до грана, оценивающего меня на неведомых весах - а ее слова, обращенные к Бату, показались мне лишенными изнеженной капризности. Явно она занимала в иерархии его "невидимой армии" подчиненное, но очень особое положение, и могла во многих случаях считаться партнером. Я машинально скосил глаза на ее сабо: к моему удивлению, никакой краски на ногтях пальцев ее ног, сухих, жилистых и загорелых, не было: только матовая пленочка, видно, из жемчужного порожка.
- Хорошо, Руби. Сен... Шроф? Вы готовы ехать?
- Так точно, миссим...
- Называйте меня Ханой. Я так привыкла.
В нее было что-то от холодноватой решительности, твердости голоса Леерии Фис-Карра; и что-то такое простое, цельное - от моей Аланы. Я не мог сказать, что я оказался с первых минут очарован этой женщиной, но она меня определенно заинтересовала.

...А между тем Хана усмехнулась: выпуклые губы ее очень хорошо, чувственно отразили эту усмешку, словно она беззвучно сказала еще что-то; потом вынула из кармана жакета серебристый ключик, крутанула его в сухих пальцах и, уже обернувшись, небрежно бросила:
- Я возьму "Клуд" охраны, Руби.
- Да... - рассеянно бросил тот, а потом посмотрел на меня и ткнул дымящейся сигарой - Сен Шроф... Возможно, вы хотели бы переодеться? К вашим услугам мой...
- Благодарю - отрезал я - У меня есть туалет.
Женщина слушала это с милой улыбкой; потом тронула меня за плечо.
- Если позволите, я подожду вас в машине, Шроф. Абхай, Руби, до вечера!

Я влез в свой чесучовый костюм. Он оказался мне чуть большеват; но, возможно, в этом жарком и густо-влажном климате это было лучшим выбором. Повязал яркий красный галстук в горошек, потоптался в белых кожаных мокасинах. Посмотрел на себя в огромное, в человеческий рост зеркало, стоявшее на львиных лапах: его амальгама потемнела от времени, и зеркало делало мое изображение призрачно-голубоватым. На выходе из туалетной комнаты - а их во дворце Бата оказалось великое множество, меня встретили две согбенные фигуры слуг, а один, распрямившись, с неразборчивым говором подал мне белую шляпу с темно-красной лентой - такую же лихо заломленную, как и у магната, а второй - резную трость мдолинского дуба с серебряным набалдашником в форме изготовившийся к броску змеи. Я усмехнулся, нахлобучил шляпу, принял трость и вышел на крыльцо.

Мраморные ступени спускались вниз, словно стекали белыми террасами. На розовых плитах двора стоял тот самый, обтекаемой формы "Клуд", модели "Виченца", теперь я вспомнил ее! Спустившись, я обошел машину, открыл дверцу, опустился на белое кожаное сиденье. Сидевшая за рулем Хана кивнула, опустила руку с несколькими золотыми колечками на реостат скоростей - и тут я заметил, что женщина ловким движением сбросила с ног туфли, сдвинув их вбок и проложила загорелые ступни на рычаги управления: газ и тормоз. Этот автомобиль был из той же серии, что и машина Сильве: две педали, реостат, мягко варьирующий передаточное число и рычажок "крака" на торпедо. Поймав мой удивленный взгляд, Хана небрежно объяснила:
- Я вожу босиком. Так лучше чувствуешь скорость...
И ее рука с длинными, прямыми и почти что совершенно ровными пальцами - настолько не выделялись их фаланги! - небрежно передвинула реостат скорости почти до упора. Я представил себе, что там, в камере сгорания, произошло маленькое извержение вулкана - пары дайма, мгновенно воспламенившись, рванулись в поршневую систему и "Клуд", издав глухой рык, рванул с места так, что меня слегка прижало к белому сиденью.

....Мадоло тоже был южным городом; но образ его существенно отличался от Нокаты. Юг тут оказался величественен: практически весь центр города, громадной подковой окружившего залив Ата, образовывали широкие улицы, протягивающиеся на разных уровнях, застроенные домами великолепной "умаританской" архитектуры, названной так по имени Умариты, любимого архитектора первых ханаанов Козульской династии. Умарита Мбого смело поднимал свои творения на высоту четырех этажей, и, если первый представлял собой сплошную крепость с массивным входом, прикрытом тяжеленными воротами - Кетай-дери, все их того же мдолинского дуба! - и узкими окошками-бойницами, второй сверкал зарешеченными верандами - для женщин гарема, а по третьему и четвертому уже шли колоннадки, балкончики, узорчатые башенки и надстройки. Своеобразие это дополняли "опалоа" - круглые крыши, которыми увенчивался каждый дом, созданные по одному лекалу и по до сих пор неведомым Северу расчетам: я давно знал, что в пропорциях "опалоа" содержится некий секрет, благодаря которому это место, отделенное от раскаленного солнца всего лишь достаточно тонкой известковой скорлупой с ребрами из тростника, при самой сумасшедшей жаре считается самым прохладным местом в доме - и действительности является им!

Дорога с холма Сефиррат спускалась, петляя, втекая прямо на эту длинную улицу, бульвар Бежем-Бех, опоясывающий залив - и дома, окрашенные в белые, оранжевые, розовые, светло-коричневые и бледно-красные тона, смотрели на нас приветливо, украшенные, словно головы древних жриц Живого Огня, пестрыми гирляндами: на террасах рос дикий виноград, ягоды жоло, цветущие почти круглый год исполинскими сине-оранжевыми цветами, орех мундука. Здесь тоже попадались на глаза бесчисленные ишаки, но они не верещали истошно, не трясли худыми боками - а равнодушно провожали взглядом "Клуд": упитанные, ленивые, запряженные в аккуратные, хорошо сделанные тележки или даже коляски на рессорном ходу. Не было грязных нищих в лохмотьях, не бегали полуголые дети. И хотя тех, кто не занимал в мадольской иерархии высокого положения, было вдосталь, они не выглядели убогими. Почтенные старцы сидели не в пыли у дверей своих домов-крепостей, а на тех самых террасах или в великолепных креслах, выставленных к порогу; женщины в богатых сабербанах шли в сопровождении арамов, но чаще всего высоких, ширококостных, до глаз заросших бородами сафаров - на ремешке у каждого непременно болталась плетка погонщика, а то и кривой короткий кинжал - фатх. Но в толпе мелькали и покрытые дешевой тряпкой, и едва прикрывающие волосы невесомым платочном, молодые барышни - редкие из них стучали по камням каблуками шлепанцев, большая часть, как и слуги Бата, семенила босиком, мелькая дешевенькими, но яркими украшениями на голых загорелых щиколотках - полуобнаженные по пояс сафары и красивые, тонконосые думанджии в кожаных савелиях, жилетках, в кожаных же штанах уверенно раздвигали толпу или стояли у лавок, рассматривая прохожих огненными своими глазами и о чем-то негромко переговариваясь. Часто в дверях лавок и на террасах кофеен мелькало и пангейское платье - черный дорожный сюртук, жилет с цепочкой, плоская шляпа - деловые люди вели переговоры за чашкой кофе, за бокалом терпкого аликвандо или мускута.

Изображение
«Клуд-855» на Яндекс.Фотках

Даймобиль сбросил скорость - но не полз, а меланхолично катил по бульвару, обгоняя тележки и коляски, слегка притормаживая перед пересекающими проезжую часть людьми. Пальмы, которые я заметил в самую первую очередь еще в заливе, росли по обе стороны этой большой людской реки, простирали свои резные черные листья над головой, казались скульптурами из вулканического базальта. Солнце пойманной птицей металась в витринах немногочисленных магазинов и больших лавок: чаще всего торговые заведения манили вглубь, в прохладу, где обязательно стоял столик для переговоров с уважаемым человеком, который мог бы сказать "бухта!" и получить вежливое "барахты!" в виде чашки кофе и ломтика медовой хануки. Хана вела машину уверенно, светлые глаза равнодушно исследовали пространство перед "Клудом"; я несколько раз украдкой посмотрел на ее прическу с выпуклой челкой, удерживаемой черепаховым гребнем и локоны, заботливо собранные в две сафарских косы с золотыми пряжечками на оконечностях. Вот с бульвара Бежем-Бех мы свернули куда-то прочь от залива, улица начала спускаться вниз, словно бы мы выкатились сейчас в горячие просторы окружавшей город пустыни Маджонг. Сама пустыня жарко дышала на горизонте, то и дело показываясь среди выбеленных солнцем стен; и можно было живо представить ее раскаленную сковородку - если не знать, что такова они лишь в середине, а по краям, у побережья и в долине реки Пологи это плодородные земли, в которых растут деревья и кустарники; именно тут, прижимаясь к песку, произрастает карликовый стелющийся виноград, из которого делают мое любимое, кисло-сладкое красное ктилийское!
Тут толпа сделалась гуще, разношерстнее. Видимо, что-то происходило там, впереди. Хана заглушила мотор, машина встала - толпа равнодушно обтекала нас. Я открыл дверцу, встал на подножку. Сидящая за рулем женщина улыбнулась:
- Мы попали в самый разгар Праздника Танцев. Это беремису, уличные танцовщицы.
Да, я уже слышал музыку: гулкие удары тимпана и переливчатые звуки свирели, ритмичные, незамысловатые, но хорошо ложившиеся на слух. Теперь я понял, что это за деревянные помосты попадались нам на бульваре, на перекрестках, окруженные небольшими резными перильцами. Танцовщицы... сейчас на одном из них выступала беремису.

Миниатюрная и - что самое удивительное, почти нагая; нет, конечно, это никак не напоминало танцы Архелии Виды, когда обнаженное тело сверкает из-под прозрачной вуали. Кончики грудей украшали медные колпачки с фестончиками, бедра оплетала такая же медная гирлянда, впереди спускающаяся треугольным фартучком, но все остальное - выпуклые игры ног, ягодицы, бедра, плечи, были открыты. На танцовщице звенели браслеты, длинные черные волосы развевались, а на макушке держалось что-то вроде короны. Хана прищурилась, посмотрела вперед, подсказала:
- Эта беремису победила в прошлогоднем состязании. Ее корона - знак особых заслуг... Чтобы подтвердить свое звание, за этот праздник она должна дать не меньше, чем тридцать три успешных выступления.

Я, вытащив из нагрудного кармана "фронтениррос", коробкой которых любезно угостил меня Бат, так и не закурил ее; я, бросив трость в угол, стоя на подножке даймобиля, наблюдал за танцем смуглокожей, оттенка кофе с молоком, танцовщицы. Собственно говоря, танцем это в привычном понимании пангейцев, это вряд ли можно было назвать: скорее, набор движений, которая женщина причудливо рассыпала перед своими зрителями, перемешивала, играя ими по своему усмотрению; самым удивительным мне показалось то, что, в отличие от материковых танцовщиц, у этой двигалось все: двигались упругие бедра, талия, показывая на миг мускулы, выпуклый, обязательный по южным меркам, животик с украшениями в пупке; двигались плечи, запястья маленьких рук, двигались небольшие сильные ступни с пятками, крашеными чем-то карминным, даже пальцы ее ног, маленькие и ловкие, трепетали на дощатом настиле, бесконечно шевелясь. И только лицо этой танцовщицы, густо подведенные глаза и выпуклые губы оставались полностью неподвижны - улыбка застыла на этом лице маской, оно не жило... Из толпы бросали что-то на помост; какие-то камешки стукались о настил, взлетали вверх, метались меж ног танцовщицы. Хана, тоже закурившая папироску с длинным мундштуком, ручной набивки, небрежно пояснила: это "халева", мелкая монета, чеканившаяся со времен Светоносной Адалии. Сейчас на одну халеву не купишь и кусочка верблюжьего хвоста, но она используется, как средство для поощрения танцовщиц: халевы продают там же, в толпе, подручные танцовщицы, составляющие ее свиту, а потом судья из публики торжественно подсчитывает количество монеток, лежащих на досках. Мне стали сразу ясны причудливые движения босых ступней выступающей: видимо, особое искусство состояло еще и в том, что бы поймать каждую монетку, скачущую по дереву, и сдвинуть ее ногой ближе к центру, чтобы она не скатилась вниз - и не считалась "пропавшей".

Моя спутница тоже вышла из-за руля "Клуда". Она устроилась по другую сторону, даймобиля, расслабленно опершись на ветровое стекло; толпа подбадривала танцовщицу гортанными криками, вплетавшимся в грохот тимпана и журчание флейты, я любовался танцем, потом спросил:
- И что же... Вот она победит? Что потом?
Хана зевнула, не скрывая зубы - еще великолепнее, чем у Бата:
- Получит премию в тысячу мати от городского Общества Танца, свою долю от букмекеров, которые принимают на нее ставки... Ну, и, возможно, ее купит в качестве временной жены, на месяцы Холодного времени, какой-нибудь богатый арам.
- Купить? Чтобы она танцевала?
- Танцевала и выполняла обязанности "временной жены" – холодно усмехнулась Хана.
- Так это же замаскированная проституция...
- Разве у вас, на Севере, не так?
Я промолчал; слова Ханы больно резанули меня - я вспомнил об Алане. По сути дела, ведь все так. Только вместо состоятельного арама - богач Сальста. Да и выглядит это более "прилично". Между тем танец заканчивался - танцовщица уже "умирала", изгибаясь на досках своим телом-пружиной, а Хана пояснила:
- На самом деле они знают, на что идут. Кроме того, из беремису выходят хорошие воины и телохранители.
- Вот как?
- Их приучают танцевать при любой ситуации, где угодно и как угодно... И держать неизменную улыбку. Сначала они преодолевают боль, танцуя на острых камнях с побережья и на битой посуде, в кровь ранят ноги, но привыкают к боли, а потом преступают свой страх, когда их выпускают босыми на горящие угли. Беремису ловки, они великолепно владеют холодным оружием... вообще-то, это искусство зародилось у них в четвертом веке, когда первого козульского ханаана охраняли лучшие девы из думанджиек. От скуки они выучились танцевать и вот...

Слова Ханы потонули в восторженном крике, которым толпа приветствовала окончание танца. Но... судья так на помост и не вышел. Вместо него из гущи людей, по ступенькам, пулей вылетела еще одна танцовщица. Только не в парадных одеждах и лентах, в алом с начищенной медью, а в простоватом, да к тому же дырявом сабербане. Она явно не готовилась к выступлению: ноги и руки черны от пыли, волосы растрепаны, а личико тоже черно - от злобы. С диким визгом, прозвучавшим, как самая мощная флейта, она сходу налетела на еще кружившуюся танцовщицу, сшибла ее с ног, опрокинула на доски, вцепилась в волосы... Толпа тотчас загоготала, засвистела, всем своим настроение выражая одобрение кровавой драке - которая шла под аккомпанемент зачем-то все еще бухающего тимпана.
- Раэ-милостивый! - не выдержал я - Что случилось?!
Хана лениво, щелчком пальцев отшвырнула окурок в сток.
- Ничего особенного. Видимо, эта беремису заняла чужую площадку. Такое бывает: площадки для выступлений покупаются, продаются, обмениваются... Это большое дело.
С этими словами она, невозмутимая, стройная, села за руль. А на помосте под улюлюканье толпы новая беремису добивала сою соперницу: та, вероятно, ошеломленная неожиданным нападением, смогла только содрать с противницы сабербан и расцарапать лицо: теперь из рассеченных острыми ногтями щек алая кровь брызгала на голую грудь нападавшей - но она, прижав несчастную с досках мускулистыми ногами с выпирающими икрами, села верхом, прочно овладела волосами беремису и, выкрикивая что-то колотила ее головой о помост: тот глухо ухал от каждого удара, кровь от разбитого лица несчастной брызгала во все стороны...
- Не вмешивайтесь! - резко выкрикнула Хана, вдруг перегнувшись через сиденье и цепкой, сильной рукой стиснув полу моего пиджака - Не вмешивайтесь! Это их дело... На Юге к крови и смерти относят по-другому...
Я с неохотой сел в машину, забрал трость между ног; в конце улицы уже звучали свитки местной консенквикции: были видно, что несколько служителей закона, распихивая зрителей, пробираются к трибуне. Но в этом момент на помосте оказалось несколько человек - сухопарых, жилистых, укутанных в черное, с какими-то то ли дубинками, то ли крючьями. Один ударил наотмашь своей палкой по голой спине нападавшей - та хрипло вскрикнула и обмякла; в ту же секунду дерущихся растащили в разные стороны, сгребли в охапку, а на помосте остались только "халевы", тускло поблескивающие в пятнах крови. Толпа, ворча, расходилась.
- Кто это? - выдохнул я, когда "Клуд", сигнала, проезжал мимо опустевшего помоста.
- Это Рыночная Стража. Она охраняет порядок на улицах во сто крат лучше официальной консенквикции - улыбнулась Хана - И это тоже для вас в диковинку, Шроф? Да, у нас на Юге два закона: один - дневной, а второй ночной, лунный...

Мы выбрались из толпы. Заставили убраться с дороги громоздкую раззолоченную карету - в окошко на нас недовольно глянули глаза тучного арама. Покатили дальше. От внезапной драки на помосте уже не осталось и следа: распахнутые двери кофеен, пестрые шатры, сверкающие витрины магазинов. Потом "Клуд" еще раз свернул, уже на более узкую улочку, почти всю перекрытую навесами лавок, исчерченную тенями - непривычно тихую. Хана остановила машину.
- Здесь мы немного пройдем пешком - объяснила она - Даймобиль тут беспомощен.
Я глянул на нее с удивлением, пробормотал смущенно:
- Вы забыли... сабо!
- Ерунда. Тут тень, камни не нагрелись - усмехнулась она - Пойдемте. Если вас будут хватать за руку и затаскивать в лавку, крикните.
- Раэ-милосердный...

...Женщина шла впереди, уверенно лавируя между натянутых веревок, выставленных за шатры корзин, изгибаясь, не хуже беремису, когда огибала группки арамом и думанджиев, стоящие под навесами и увлеченно торгующиеся: они не обращали на нас никакого внимания; ее босые ноги, посверкивая жемчужной оторочкой шаровал, казалось, плыли на серыми плитами улицы, которым наверняка было больше восьми веков! Я смотрел на ее узкие плечи и бедра, покачивающиеся у меня перед глазами, на две сафарские косы и вспоминал Алану - а еще благодарил Кешуа за возможность так хорошо увидеть загадочный Юг, который всегда представлялся мне совсем иным; настоящий - Юг. Трость я большей частью нес в руках, как зонтик, не приноровившись степенно постукивать ей от тротуар; мне казалось, что трость меня старила.

Видно, Хана точно знала, куда меня ведет. Я было задержался у лотка с древностями - какие-то старинные книги, статуэтки, холодно блистающие клинки, но женщина вернулась, взяла меня за локоть, шепнула в ухо горячими губами: "Подделка, бросьте!" и повела меня дальше. Я хмыкнул: среди кинжалов горками лежали "моу-сош", те самые чехольчики, о которых рассказывал мне Бат - небрежно, горкой, словно конфеты...
Всмотревшись в тень справа, женщина резко повернула туда; коротко бросила кому-то невидимому: "Асссалах!" - ей ответили "Салах-асса!", и из тени навеса выплыл старик, весь закутанный в сабербан, в тулуке на голове, причем тулук оказался украшен драгоценными камнями по бокам - что это за камни, я не разглядел, но они определенно говорили о достаточно высоком положении незнакомца. Он положил руку на грудь, к сердцу, приветствуя меня, чуть поклонился - я услышал знакомое: "Барахты!"; хозяин тотчас указал на маленький столик под навесом; Хана независимо устроилась на маленькой табуреточке поодаль, достала из кармана жакетки новую папироску... ее зеленые глаза спокойно разглядывали меня, лавку, хозяина но я понял, что они зорко контролируют все пространство и перед лавкой.
- Рад приветствовать вас, светлородный сен, в моем оазисе благополучия - степенно, без акцента, проговорил старик, усаживаясь, хлопая в ладоши - не для меня, очевидно - Да снизойдет оно на руки и ноги ваши, истребит усталость и наполнит приятным содержанием сосуд дней ваших! Меня зовут Кшиштофу, чем могу я возрадовать ваше сердце, слушающее тонкие движения души вашей?
Теперь я понял, зачем он хлопнул в ладоши - черная тень, до бровей закутанная в сабербан, неслышно возникла из глубин лавки, поставила перед нами поднос с бронзовой туркой, полной густого кофе, две чашки, блюдо с ханукой и мускутом - засахаренными ягодами. Хана же приняла из рук этой служительницы неопределенного возраста высокий бокал с чистой и, вероятно, прохладной водой, в которой плавали дольки кизима, придающего напитку едва уловимый лимонный, кисловатый и освежающий вкус.

Я осмотрелся. Внутренность под навесом завешивали ковры, и на них блистали все те же сабли, кинжалы, висели витые подсвечники и бронзовые кувшины; ниже шли полки со статуэтками, манускриптами. Конечно же, было бы невежливо и оскорбительно - я это уже знал! - тыкать пальцем в товар и сразу же обозначать свое намерение покупки; здесь все строилось на беседе, на том, что каждый посетитель лавки - прежде всего приятный гость, а торговля, она так, между делом, нечто вовсе не значащее. Посмотрев в лицо Кшиштофу, морщинистое, но не изможденное, в белые волокна его бороды, окаймлявшей худые щеки, я поинтересовался:
- Осмелюсь поинтересоваться, любезный сен, давно ли у вас столь благодатный климат, как сейчас? Я прибыл с Севера, и только что из объятий прохладной зимы.
- Боги дарят нам тепло, чтобы мы не забывали о необходимом отдыхе не истязали себя в непомерных трудах - смиренно ответил старик - Солнце живет не на небе, а в душе, давая мудрость и спокойствие тем, кто знает... Хотите ли вы найти здесь что-то особенное, что не нашли там, за Священным Килаллом?
Я пожал плечами. Снял шляпу, положил ее на край стола. Церемонно поднес с губам налитую мне чашку с кофе. Вкус изумил: это был превосходный напиток, одурманивавший необыкновенной сладостью, в которой терялась, хоть и не до конца, горечь обжаренных кофейных зерен.
- В свое время я был усердным читателем Ольменской библиотеки - соврал я - И обнаружил, что все, что касается истории до Нокатского сражения в 528-м, увы, не имеется в ее богатых фондах. Ни книг, ни манускриптов... А ведь говорят, что тут, на Юге, ходят по рукам рукописные еще труды "Пагиндра-Мата". Если их удастся найти, это будет чудом.
Старик усмехнулся. Погладил бороду.
- Боюсь, светлородный сен, никто не расстанется с рукописным экземпляром "Пагиндры", тем более - со Сказаниями Первых, по которым каждый добрый думанджий сверяет свою жизнь... Но есть и другие, очень чудесные вещицы в наших краях.
- Сказания Первых? - быстро отреагировал я - кстати, сколько их на самом деле? Около сорока?

Хозяин лавки снова хлопнул в белые ладоши с синеватыми прожилками и такими же ногтями. Еще раз черная тень явилась из полумрака входа в его жилище, положила перед стариком большой фолиант в черной дубленой коже; из желтоватых страниц выглядывали разноцветные змейки лент-закладок.
- Их на самом деле сто семьдесят девять, светлородный сен - проговорил он - вместе они образуют священную Огдиду, в форме которой был выстроен Храм Живого Огня...
- Восемь смертных грехов, принятых за нас Светлым Кешуа - эхом отозвался я.
Старик нахмурил брови. Видно, тут, на юге, соларинанское благочестие оказалось не в почете: он сделал вид, что не услышал меня.
- Стих сто шестьдесят третий повествует о Бремени Пророка. Разрешившись от бремени, Пророк отдал себя в руки стражников жестоких, но не был казнен тотчас. В стихе сто шестьдесят девятом рассказано, как был дан ему День Новый, восьмой, и потом забран обратно, ибо на то было Веление Свыше...
Я затаил дыхание. Хана меланхолично докуривала папиросу; старик говорил вещи, о которых я лишь когда-то слышал, вертясь возле библиотеки, в которой сидел отец со своими друзьями!
- Восьмой... Помилуйте! Но разве не семь...
Старик поднял узкую, морщинистую ладонь, останавливая меня и предостерегая от поспешных суждений.
- Восьмой день провел Пророк в размышлениях и разговорах. Из хрустального Дворца Агарты на горе Моаб спустились к нему Хозяева - посланцы Царя Мира, Маниндус, ведающий цели грядущего, и Мадолус, повелевающий причинами событий; и был с ними Камень Правды. С восхода солнца до заката говорили они о людях, о грехах их. Постигал Царь Мира мысли тех, кто был с Пророком, за него и против него - царей, полководцев, первосвященников и прочих власть предержащих... Да изумился Царь Мира путанице с желаниях сих, спросил: "Разве не ты дан людям, что бы открыть им глаза?". Ответил ему пророк" "Слепые да не увидят зрячего, а зрячий не наставит слепых!". Созвал Царь Мира Большой Круг Раэ, судил на том совете мысли и деяния сильных мира сего, пока не зашло солнце Мира. А затем счел Царь Мира, что недостойны люди видеть конец пророка, не услышат слова Благодари его; и забрали Маниндус и Мадолус Пророка во дворец Агарты, и были на них шлемы хрустальные и лучи золотые, и стал Пророк служителем в том дворце. А чтобы люди не открыли тайну его, оживил Царь Мира тень его, дав казнить ее. С тех пор вера людская - не вера, а поклонение тени, лживости да сомнениям, поиск, обреченный на неудачу.

Я оторопело допил кофе. Да, это великолепная легенда: один из тех, древних прочтений Преметры, чей текст не был еще выправлен соларианской церковью, не подчищен; и Кешуа тут не Сын Богоравный, а Пророк, простой человек, запутавшийся и страдающий, сомневающийся и слабый...
- Гора Моаб... это в Сетубале? - хрипло выдавил я.
Старик тускло смотрел на меня, приспустил веки. Покачал головой.
- Нет более горы, светлородный сен. Царь мира покинул мир наш, отказавшись от нас, да забрал с собой и дворец Агарты, и верхушку горы, оставив голое безжизненное место, забрав с собой поселения присных своих - ученых жрецов, пришедших с неба на железных машинах, дышащих огнем. И сказал: покуда не раздастся с земли стон великий, покуда не будет все гореть огнем, и мертвые не позавидуют живым, не придет он, чтобы установить внове царство свое, справедливости и правды.
- Но... секундочку. Хорошо... А где... я могу купить у вас экземпляр этого... Я, знаете ли, очень давно хотел что-нибудь старое, такой фолиант.
Кажется, я выдал себе торопливой этой жадностью. Старик захлопнул книгу и она исчезла в складках его халата так быстро, словно и не существовала вовсе. Приглушенный шум базара вдруг вернулся ко мне и я осознал, что все это время только голос старика звучал в тишине лавки, под навесом. Старик сразу сделал иным: голос стал угодливым, дребезжащий интонацией прощелыги-торговца.
- Милостиво прошу простить, светлородный сен! Нет у меня таких книг, да и пустое это, выдумка... Выбирайте, что хотите, уступлю за полцены. Полюбуйтесь на фарфор, привезенный паломниками из Кетту - нигде не найдете фарфора такого, клянусь матерь матери моей! А вот табакерки бронзовые, ручной работы...

Хана встала. Потянулась, как грациозная кошка. Ее голые ступни были запорошены оранжевой пылью, казались не менее изящными изделиями, чем товары лавки. Я, не торгуясь, взял то, что старик усердно предлагал - обломок мраморного барельефа, изображающего хрестоматийный момент в Ольмене, когда стража арестовывала Кешуа, и люди, испуганно бросились прочь, позабыв про того, кто вел их к Свету; но на плечо Богоравного внезапно опустился орел - и говорил с тем, кого этот старик называл пророком. Обломок этот оказался легок, хоть и был величиной с две ладони, наверняка выломанный из стены какого-нибудь покинутого храма в Кетту: я знал, что Юг наводнен такими сувенирами. Табакерку, плоскую, удобную, старик отдал мне в качестве подарка: присовокупив привычное "Барахты!". Но передавая мне свой подарок, он внезапно вцепился в мою руку, повис на ней, зашептал, зачем-то закатывая глаза - Хана напряглась, уставилась на него, а торговец шептал горячечно, будто умоляя меня:
- Чудо, если ищете чудес, светлородный сен, поезжайте в Кохуй, обязательно поезжайте, там, в Кохуе, случилось чудо - Царь Мира говорит с нами через тело младенца...

Мы вышли из тени лавки. Я задумчиво вертел в руках свое приобретение, упакованное в пергаментную бумагу, рассеянно спросил у своей спутницы:
- Кохуй? Это далеко? Что за чудо...
- На теле какого-то ребенка поступили строки из Предания - небрежно ответила Хана, раздвигая передо мной шелковые занавеси - осторожнее, тут можно и запнуться... Вы в самом деле хотите посмотреть.
- Если это возможно...
- Отчего нет? Поедем.
Пройдя между рядами лавок, окунувшись несколько раз в густые облака пряных ароматов, мы вышли из лабиринта навесов; женщина несколько раз оглядывалась и я заметил на ее смуглом, отточенном лице печать тревоги - потом, когда мы были уже в пяти шагах от "Клуда", Хана схватила меня за локоть и показала на двух мрачного вида тонколицых думанджиев в черных одеждах и чалмадрах; высокие, худые, они стояли у выхода, смотрели нарочито мимо нас; один поигрывал ключиком на золотой цепочке и такие же золотые шнурки спускались с чалмадр. Как только мы погрузились в "Клуд", думанджии повернули лица к нам и горячие черные глаза на бородатых лицах, казалось, прожгли даймобиль насквозь, сквозь стекла.
- Мы... их рассердили? - пробормотал я.
Хана расхохоталась - как тогда, снова с какой-то легкой издевкой.
- Скорее, наоборот... Мы их разгорячили.
Я уже было открыл рот, собираясь сказать, что Хана выглядит экзотично даже для южной свободы нравов, но женщина, заводя двигатель, оборвала меня.
- Точнее, не мы, а вы, Шроф.
- Я?!

"Клуд", взревывая клаксоном, прокладывал себе дорогу из узкой улочки - обратно на бульвар Бешем-Бех; ловко орудуя педалями газа и тормоза, женщина обронила:
- Вы разве не слышали о "гаремах наоборот"?
- Признаться, нет...
- Что ж, вам наверняка будет интересно. Когда вырезали мужчин Козульской династии и всех прямых потомков Магамы, то девственницы ханаанского гарема собрались на холме Сефиррат и, как говорят манускрипты... - она усмехнулась - "распечатали свои лона". Забальзамированным пальцем Агара Мбогу, который, как гласят легенды, хранился в ларце и был символом власти всех ханаанов. Вы знаете это легенду, как "Перст Кешуа".
- О! Но так это же сказка... - я слабо улыбнулся - Легенда про Пятого апострофа. Любимая притча простонародья...
- Да - небрежно заметила женщина, берясь за рычажок "крака": с уже знакомым мне свистом машина рванулась вперед по бульвару, в одно мгновения сделавшись стальной птицей - Архар, он же Келарий, он же Юнисеф и так далее... Последний апостроф, сотник ольменской стражи, он тайно пробрался к месту казни Кешуа на Плато Моаб и обнаружив тело его целым, да невредимым... перед сожжением отрубил указательный палец пророка, дабы сохранить его частичку в этом мире. Когда же Кешуа восстал из праха и вернулся в Сад Каиафу, Архар, которого считали предателем, поднес ему тот самый палец, обмазанный в священной смоле и сказал, что сохранил его для Пророка.

Я хмыкнул. Рассматривал табакерку; продолговатая, с массивной резьбой-насечкой на боках, заполнена чистейшим горицийским табаком. Я блаженно втянул ноздрями его запах.
- Да... А тот показал ему свои нетронутые ладони и ответил: "Да будет то перст не Божий, а ваш - сами выбрали вы его, сами и указуйте путь к счастью; а коли ошибетесь, то будет перст орудием Высшей справедливости!". Стих сто шестидесятый, строфа вторая. Но легенда о персте ничем не подтверждается, Хана.
- На юге есть множество вещей, которые не втолкуешь северянину... Так вам угодно послушать дальше?
- Разумеется.
- Так вот, этот палец хранился у козульскийх ханаанов, потом попал на таинство на холме Сефиррат. Тем самым женщинам он дал вечную девственность, о которой они просили - и одновременно ненасытную жажду наслаждения. Так появились первые "гаремы наоборот", их называют "рас-кардаш"... Их особенность в том, что там содержатся мужчины, удовлетворяющие свою госпожу столько, сколько она захочет. Но с течением времени количество молодых и здоровых, сильных и способных сокращалось... Сейчас "рас-кардаши» существуют тайно, и бывает случаи, когда сильные, физически крепкие мужчины, вроде вас бесследно исчезают на базаре в Мадоло или в портовых улочках Манинды. Вот почему я предупреждала вас: схватят за руку и потащат куда-то - кричите!
Я поежился; косо глянув на меня, Хана рассмеялась.
- Но все же окончилось благополучно, верно, Шроф?
- Те двое... это были из "рас-кардаша"?
- Да. Судя по их одеяниям, слуги Госпожи.
- Но...
Она отлично предугадала ход моих мыслей. Поудобнее положив загорелые, диннопалые руки на руль, ответила:
- Колпачки "моу сош" делают чудеса. Правда, после ночи такого наслаждения некоторым приходится расстаться с этой частью тела, которая не выдерживает напряжения. Но госпожа... остается довольна.

...Я молчал. Все это переставало мне нравится; я все глубже погружался в густые, пугающие и казавшиеся кровавыми тайнами Юга - и одновременно с ужасом понимал, что все это, что рассказала мне Хана, совершенно не представляют себе ни Тельмодоро, ни Далланейм, никто из тех в Империи, кто считает южан беспечными и ленивыми торговцами такими же дешевыми побрякушками, что я видел в первых лавках по пути... как нелепо, дико устроена наша пангейская жизнь!
- У вас хорошие познания в истории, Хана - тихо сказал я - А вы... действительно водите аэроплан?
- Да. Я окончила курсы в Атазунде. Руби посылал меня туда, договорившись со штабом аэронавтики. А до этого я начинала свою карьеру, как беремису... не бойтесь, я не люблю драться.
- Но вы наверняка умеете танцевать!
- Возможно - сухо отрезала она - Но не могу сказать, чтобы это было мне очень интересно.

Похоже, я зря это сказал. Огорчение усилило и то, что я понял: что, переодеваясь, я оставил в кителе мешочек с трубкой и всеми причиндалами; так что горицийский табак мне помочь не мог. Я отвернулся и стал смотреть в окно: за стеклом "Клуба" мелькали живописные южные ландшафты. Все было тут мощно. Сочно и живо; все казалось чрезмерно да нарочито, но виделась в этом завораживающая сила. Достаточно прямая дорога в Кохуй, по побережью, беспрестанно ныряла то в низины, где из буйной зелени пальм выглядывали беленые ограды плантаций; то взмывала на холмы - и тут тоже сквозь листву просвечивали арамские дома - с плоской крышей и непременной зубчатой стеной, дома-крепости. Кто знает, может, в одном из таких небольших, но почти неприступных домиков-крепостей дремлет жадная до наслаждений Госпожа, которую всю ночь без устали ублажал "рас-кардаш"? Да, на юге иное понимание боли и смерти, любви и добра.
Аватар пользователя
Игорь Резун
Опель-Адмирал Королевского Военно-морского флота
 
Сообщений: 176
Зарегистрирован: 22 дек 2009, 11:50
Откуда: Новосибирск

Re: Проект Пангея: тексты

Сообщение Игорь Резун » 08 авг 2010, 12:24

20 кимера 950 года Солнечной Эры.
Мадольский удел Ктилийской провинции, местечко Мадоло-Накуя.
Шроф, Хана-Фета и младенец.


По пути мы несколько раз останавливались - как правило, у колодцев, окруженных непременными каменными скамейками для усталых путников и отдельными чашами-происками для верблюдов; у каждого колодца неизменно сидел общественный сторож, древний старик, с медным кольцом в носу, означавшим его положение. Хана выходила, бестрепетно погружая голые ноги в раскаленную пыль - я тронул ее рукой и чуть было не обжегся! - и заводила со сторожем разговор на сафарском наречии. После этого пять мати перекочевывало в руки сторожа, а его сморщенная длань указывала нам дорогу. Так, через полчаса поездки мы свернули с шоссе в направлении рыбацкого поселка Ата, где, как я знал, был расквартирован 802-й береговой гарнизон Отдельной Базы Флота, и почти не доезжая Кохуя, углубились в заросли - дорога пошла между рощ, засаженных бесконечными плантациями ореха мундука и кустами пиччоли - вот где рождаются эти незаменимые атрибуты любой роскошной трапезы на Севере! Над плантациями, казавшимися переливающимся морем - снизу куст пиччоли салатного цвета, а верхние ветки почти черные, плавало раскаленное марево; я вскользь подумал, насколько же горяч кузов нашего "Клуда". Да и в салоне стало жарко: воздух, проходящий через хитрые пластины охлаждения из риберрианской смолы, оставался таким же горячим, разве что задерживал мельчайшую дорожную пыль, стелющуюся по бокам машины оранжевым облаком.
- Когда приедем, ничего никому не говорите - предупредила Хана - И если будете здороваться... говоря "Ассалах", не прикладывайте руку с груди. Это очень интимный жест для думанджиев.
- Хорошо. Я уже боюсь ваших свирепых соотечественников...
- На юге следует бояться не столько мужчин, сколько женщин... Кроме того, я наполовину сребка, так что мои соотечественники живут достаточно далеко отсюда.
Я хотел хмыкнуть, но удержался. Точно! Как я раньше не понял... Сребы - такие же зеленые глаза и иссиня-черные волосы, прямые, даром, что она заплетает их в сафарские косички. Я знал этот народ... В те давние времена, когда в пустыне Румоа обмывали только что рожденного, кричащего и почти слепого младенца Хемуджина, сребы на своих юрких галерах завоевали почти все побережье; а юной сребке при обряде инициации клали на обнаженную грудь взрослого шипастоголового варана, правда, предусмотрительно лишенного ядовитых зубов - и если та краснела, то не бывать ей уже никогда женой, считалась она "порченой". Настоящие сребки могли в этой ситуации только бледнеть, а самые отчаянные хватали извивающуюся рептилию и без колебаний перекусывали ей шею.

...Вероятно, мы прибыли в разгар какого-то большого паломнического посещения. Двухэтажный особняк из белого известняка, обмазанный глиной; заросли мундукового дерева, ягоды жоло за забором. И - повозки, телеги, легкие коляски на двух колесах - наследницы боевых румских колесниц. Мы вошли в открытую калитку, пройдя меж ряда полуголых старцев, каких-то нищих с клочковатой бородой, но в солидных, черных с вышивкой, чалмадрах, а иные и в богато украшенных тулуках на бронзовых черепах; и остановились, потому, что народ, запрудивший двор, стоял в полном молчании, только слышалось приглушенное "ассалах!" - это кто-то с кем-то здоровался, и таким же свистящим шепотом, пригнув голову, говорила Хана. Ей не обязательно покрывать голову: сафарские косы, которые у этого народа обозначали свободную женщину, давали ей такое право.

Крыльцо дома было пустынно; в глубине двора покрикивал петух и раздавался время от времени обиженный рев осла, квохтанье птицы. Потом скрипнула дверь, появился старик с посохом, в полотняном сабербане. Он вышел на ступени, прищурился вверх, показав острый кадык, потом склонил голову, выбритую по-думанджийски - одна прядка волос пересекает голые череп от лба к затылку, заговорил на своем наречии. Впрочем, может, он говорил и на сафарском, я почти ничего не понимал, кроме возгласов "Муталех!" - "Благо!", "Вассаб!" - "Чудо" и "Мамикри", что означало "Верьте!". Хана стояла неподвижно рядом; свой жакет она оставила в "Клуде" и сейчас я явственно ощущал запах ее разгоряченного тела, исходящий от смуглых плеч, от голых рук. Я склонился к этому плечу, прошептал:
- О чем он говорит?
- Он говорит, что печать Пророка лежит на младенце и что он видел свет Бога в его очах - также тихо перевела женщина - Он говорит... что чудо не подлежит пониманию и не требует подтверждений.
Старик еще долго говорил, пользуясь молчаливым вниманием, потом снова склонил голову, набросил на него клетчатый арамский платок и, постукивая посохом по плитам, сошел в толпу - тут же растворившись в ней. Хана подсказала:
- Это местный духовный судья. Они все проверяют младенца...

Толпа немного волновалась. В основном тут были небогатые арамы в простых сбербанах их серого полотна, ремесленники, мелкие торговцы; стояло несколько думанджиев в традиционные черных одеждах и кожаных сапогах, с тулуками на острых головах, с плетками на поясе. Женщины в платках и балахонах, арамки, возраст которых невозможно было определить; одна древняя старуха в арамском одеянии, расшитом серебром, с узорчатым чепцом на седых волосах и несколько выделявшихся своим видом сафарок - я сразу обратил на них внимание. Рослые, голоногие, с твердыми коричневыми пятками и тугими оливковыми икрами, на которых виднелись кожаные браслеты, в коротких шароварах из грубой ткани и туниках, туго очерчивающих безгрудые, плотные тела, они напоминали Хану только двумя сафарскими косами с лентами - но лица их, плоские и грубые, казались каменными. Я вспомнил рассказ панцер-генерала о женщинах-танкистах. Да, если из них сформирован дивизион, то это страшная сила.

И вот в разноголосье этой толпы я уловил часто повторяющее, все требовательнее и требовательнее, арамское "Баньяди!", что, как я знал, переводилось: "Показывай!" - это слово невидимым мячиком скакало от человека к человеку, впереди уже кричал в голос. Какое-то шевеление произошло в первых рядах - вырвался уродливый, полуголый горбун-карлик, страшно скалясь печеным лицом, побежал, спотыкаясь, к крыльцу, потом упал на колени и я увидел, что вместо ступней у него - безобразные бесформенные культи; карлик, кривляясь пополз на них внутрь дома. Послышался приглушенный шум. Собравшиеся волновались; в воздухе пронзительно запахло ослиной мочой, и какой-то гарью.
- Жгут перо черного петуха - тихо сказала Хана - чтобы отогнать злых духов.
Сначала из комнат выкатился тот самый карлик, размахивая дымящимися пучками перьев в скрюченных руках. А потом вышла молодая женщина. Была она в домашнем платье, спускающемся до пола коконом, перехваченным на поясе вышитой тесьмой; без головного убора, без сафарских косичек, простоволосая - волосы ее показались мне рыжеватыми в свете солнца, палившего сверху, сквозь листву. На руках она держала упитанного младенчика; почти не смотря черными узкими глазами на толпу, распеленала его, и подняла на тонкие руки, вверх.

Толпа загалдела. Возбужденно, ошеломленно Я напряг зрение и тоже увидел: по крохотной ножке тянулась вязь сафарского письма, такие же знаки были на левой ручке и несколько знаков отчетливо прочитывались на голой, покрытой лишь пушком, головке. Самое удивительное состояло в том, что этот упитанный, здоровый ребенок возраста месяцев трех от роду, даже не заплакал: он издавал чавкающие, мычащие звуки, неразборчивые - как все младенцы, но не кричал, не капризничал, а только улыбался, пускал розовые пузыри и болтал в солнечных лучах короткими ножками. Уродливый карлик, вертясь у края платья молодой женщины, заверещал, дергая ее за подол, показывая рукой вверх, на младенца:
- Зариба хакара ля иссе! Зариба! Ля, ля, иссе! Хакум хакара, мага! А ля иссе, ля!
Толпа повторяла это, звуки младенца потонули в шуме. Пятна кожной болезни на голове карлика казались черными. Я тряс головой, стараясь разобрать слова, которые еще кричал карлик, видимо, озвучивая предсказания, красноватыми линиями выступавшие на коже, но внезапно Хана резко дернула меня за рукав.
- Пойдемте... Уже небезопасно!
Я не успел сообразить - женщина буквально выдернула меня из толпы, как пробку из винной бутылки. Мы пятились назад к калитке; вот нырнули в нее, оказались на улице - но тут ее огораживала еще одна ограда, и наш "Клуд", сверкая черным бриллиантом, стоял там, за первыми воротами, в конце некрутой лестницы с каменными ступенями. Это и оказалось роковым обстоятельством.

С ограды, с желтых камней, буквально родившись из густой зелени, спрыгнул верткий человек в черном, облегающем - сабербан, но не плотный, не сковывающий движения, на голове - черный балахон. Я остановился - и обернувшись, увидел, что сзади из ворот выскочил еще один - покрупнее, в руке у него блеснуло что-то вроде короткого кинжала. Пхой! Мой "Вестен" в машине, в кармане пиджака, который я сложил на сидении, оставшись в шелковой сорочке. Да и трость, которая изрядно бы пригодилась, я бросил в «Клуде».
- Падайте!
С этими словами Хана пригнула меня, почти повалила в пыль - над собой я увидел перелетающее тело: тот, что напал сверху, прыгнул, но женщина приняла удар, и они покатились в густую пыль. Я ничего не успел предпринять, только вскочил на ноги, увидел в клубах этой пыли Хану, сидящую верхом на черной, колотящейся на земле фигуре. Кажется, ее бронзовые ноги лежали на капюшоне, какое-то неуловимое движение совершила она ими; тело на земле обмякло, омертвело. На нее уже бросался второй, крупный, раза в два массивнее ее - в этот миг я одновременно услыхал возмущенный вой за этим желтым забором, вываливающийся оттуда вместе с запахами ослиного помета - а глазами увидел, как нависший над женщиной человек в черном валился набок, в груди его торчало лезвие того самого кинжала. До меня эти двое так и не добрались…
- Шроф, бежим!
Я бросился за ней, выкарабкавшейся из-под упавшего тела, помчался по этому узкому коридору. Вслед просвистело что-то; вероятно, камни. Некрупные, но не обещавшие ничего хорошего. В пыли мелькали только пятки моей спутницы - буквально скатившись по лесенке, мы прыгнули в "Клуд"; в следующую минуту несколько человек с искаженными злобой лицами выросли в воротцах, кто-то замахивался камнем. Хана дернула реостат так, что даймобиль выстрелил выхлопом - сдали назад, с грохотом расщепив и повалил набок чью-то коляску; а потом, совершив безумный разворот, машина рванулась вперед, по дороге меж кустов, прыгая на ухабах - которых я не замечал, пока мы расслабленно подъезжали сюда.

...Только вылетев на мощеное шоссе, Хана вдруг спокойным голосом попросила:
- Дайте воды, Шроф. Фляжка под сиденьем...
Я подал ей фляжку, упрятанную в кожаный чехол; и тут с изумлением увидел, что ее сабербан на груди забрызган кровью, а губа рассечена и припухает. Женщина криво усмехнулась, тряхнула волосами. Не выпуская руль, вылила себе на грудь полфляжки: алые пятна порозовели, расплылись. Достав из кармашка жакета платок, она вытерла худое плечо, на котором тоже краснела кровь и помакнула губу.
- Вы... убили его? - тихо спросил я.
- Вероятно. Не думаю, что удар ножом в грудь продлит его жизнь. Вас это удивляет?
- Ну... я вам благодарен, вы...
- Бросьте. Фанатики угрожали и вам, и мне. Выхода у нас не было. Боюсь, мы просто не вовремя приехали.
Я молчал. Ее невозмутимость меня ошеломила. Женщина смочила платок остатками воды, на миг выпустив руль, снова прижала салфетку к губе. Но, видимо, полученные ссадины ее мало волновали.
- Что с ними произошло? Они могли не пустить нас...
- Карлик. Карлик сказал что-то такое, что... Я не очень хорошо знаю думанджи-чай, наречие этих аборигенов.
- А что было там... на теле ребенка, успели разобрать.
Она снова усмехнулась, глянула на меня быстро, но внимательно.
- Наверное, да. Три цитаты из Преметры... той самой, о которой говорил вам торговец. Две целых, и одна оборванная. Вам интересно?
- Да.
- "Желтое Знамя есть цвет правды"... На руке - "Да пребудет сила через радость немногих"... И на темени... - она помедлила - "Пусть себе". Только так можно перевести.
- Пусть себе? - изумился я.
- Ну да. Я не помню этого стиха.
- Хабеат сиби - пробормотал я пораженно - "Пускай себе владеет". Девиз Ауремы!
Она не спросила ничего. Только качнула сафарскими косами; потом сказала:
- Будьте столь любезны, достаньте из моего жакета коробку папирос. Я немного разволновалась.

Больше она ничего не сказала; а я и не спрашивал. Я только покачивался на сидении "Клуда" и думал, что Руббер Бат умеет подбирать себе помощников. Я не смог предполагать, чем Хана ценна в постели и насколько хорошо водит аэроплан, но то, как она хладнокровно свернула шею первому нападавшему - одним движением голых сильных ступней и заколола второго, я видел и оценил.
Оставалось понять, было нападение случайным и кто в очередной раз - и зачем! - желал моей смерти.
Аватар пользователя
Игорь Резун
Опель-Адмирал Королевского Военно-морского флота
 
Сообщений: 176
Зарегистрирован: 22 дек 2009, 11:50
Откуда: Новосибирск

Re: Проект Пангея: тексты

Сообщение Игорь Резун » 23 авг 2010, 17:17

21 кимера 950 года Солнечной Эры.
Мадольский удел Ктилийской провинции, Мадоло.
Шроф и магнат.


..Я мог бы боготворить Юг за одно только его вино; нет, южные вина подавали и в столице, и даже в Сиди-Сала, я помню, интендант как-то привез два ящичка розового ктилийского, которое мы смаковали целый месяц. Но - нет! Все это было не то. Южное вино надо было пить на юге.
Встречу с Батом мы начали с белого сухого мадольского, сорта маскато; в высоком бокале оно вспыхивало золотыми искрами, по цвету - как утренняя заря, и со вкусом глубоким, тягучим, отдающим орехом. Потом, когда мы въезжали с Ханой в город, у торговца в придорожной лавке я купил бутылку красного манибского и выпил ее практически без остатка и без последствий - только в голове начал звенеть веселый колокольчик; вино очень легкое, греющее кончик языка, пряное на вкус и прозрачное, горящее на свету рубином. А сейчас в номере появился хрустальный графин темно-красного, почти черного маслянистого доанского, вяжущего язык, но распространяющего по телу приятное тепло. Да, все эти вина выращивали тут из "золотой четверки" южных сортов винограда - сабелы, каборно, маската и кагара; хитроумно смешивая ягоды, творя чудеса со сроками выдержки и комбинируя условия хранения, южные виноделы добивались чудеснейших результатов; это вино надо было пить только на юге - тут оно не пьянило по-настоящему, оно наполняло тело бодростью.

Хана высадила меня у ступеней. Сдвинула на лоб свой плоскую шляпу, усмехнулась уголком рта:
- Надеюсь, до своей кровати вы доберетесь без приключений?
- Я тоже на это надеюсь... Хана, скажите...
- Да?
Я внимательно посмотрел в эти сужающиеся к краям глаза со зрачком светло-кофейного цвета; Хана отвечала прищуром, но не мигала.
- Вы так же блестяще водите аэроплан, как и эту машину?
Женщина чуть нахмурила брови. И это было кокетством, потому, что я понял: она знала, что я спрошу и знала, как должна ответить.
- К сожалению, в распоряжении сена Бата нет ни одного аэроплана. Мы пока присматриваемся к опытам столичных авиаторов... пока все в теории, сен Шроф. До скорого. У меня есть еще дела тут, в городе.
И, газанув, вырвала дверцу машины из моих рук; даймобиль, подняв в воздух тонкую кисею мраморной пыли, умчался. А я, на ходу, развязывая галстук, поплелся в дом: только сейчас я понял, как меня схватила в клещи жара! Откуда-то из-за мраморной статуи сурхабского тура вынырнула служанка - до носа ее закрывал платок, а сверху - копна иссиня-черных волос. Поклонившись, она показала рукой вглубь дворца, я пошел за ней, пару раз посмотрев на ее ноги - ступни показались мужскими, грубовато вылепленными, с квадратной пяткой, но, хорошо зная, что это один из признаков истых кеттянок, я так и не поддался размышлениям. Вошел в прохладную комнату с кроватью под балдахином, поцокал языком, поражаясь всей этой южной роскоши и чистоте; и отдался во власть сна.

Сейчас Бат, привычно сдвинув набок шляпу, расхаживал по комнате. На его коротких сапогах позвякивали шпоры; по их голенищам он постукивал хлыстиком - витой шнур и золоченая рукоять. В полумраке комнаты - в проемы окон лился слабый свет больших фонарей на террасе, была видна только его фигура; я полулежал в постели, покуривая трубку, набитую тем самым горицийским табаком из коробочки, и цедя из бокала тягучее доанское сорта каборно. Я ощущал себя свежим и отдохнувшим: а между тем мои часы показывали, что до полуночи осталось полчаса и звезды на небесах уже вышли нести караул вокруг своей бессменной царицы, Великой Белой Кетай.

Бат оказался по-прежнему в добром расположении духа. Его сходство с большим котом усиливали и бесшумные шаги, и то, что глаза его поблескивали - едва ли не светились, когда он оборачивался ко мне. Хлыстиком он поддел лежащий на столике подле постели ворох газет, перевернул пару страниц, небрежно сбросил на пол...
- Так, стало быть, вы опять чуть не влипли в переделку? Хана говорит, вы отправились смотреть Дитя Пророка...
- Да - суховато проговорил я - Я и не думал, что это все так серьезно. Похоже, у вас тут народу достаточно одной спички, чтобы вспыхнуть порохом...
- Ерунда - безмятежно проговорил Бат, подходя к выходу на балкончик и задумчиво рассматривая небо - толпа жаждет чуда, и как только находит его, забывает о крови. Юг... страна чудес! Кстати, вы еще не читали газеты?
- Нет. Я превосходно отдохнул в вашей ханаанской роскоши.
- Вот и славно... Вы гостевали в Нокате у некоего Брадда?
- Да. А что такое?
- Бедняга - с какой-то ласковой мстительностью сообщил Бат - Помер. Вот, "Страйское обозрение" пишет: он решил вздремнуть на софе под коллекцией оружия, и надо же так, две пики времен Шайсу Магамы сорвались с креплений да напрочь продырявили ему брюхо... пришпилили к кушетке, как насекомое. Он истек кровью.
Я чуть не поперхнулся. Перед глазами встал кабинет Улье Брадда: ну да, его массивный стол, стена с внушительной коллекцией оружия... Пхой! Я готов был побиться об заклад, что никакой кушетки у стены тогда, когда я был в этом кабинете - там не было! Но Бат уже поменял тему. Обернувшись ко мне, стоя - широко расставив ноги, он проговорил:
- Сегодня праздник погонщиков верблюдов. Народные состязанию по козлодранию
- По чему?
- "Добыча Козла", или "Жертва Дабалу" - усмехнулся магнат и белые зубы сверкнули в полумраке молнией - редкое зрелище... Я вам тут приготовил одеться. В штатском костюме или в мундире ехать туда как-то не принято. Ну? Жду вас внизу. Верхом ездить вы ведь умеете? Не сомневался...
Его шаги зазвучали уже в коридоре. Я сел на постели, оставив бокал с вином. Потряс головой. Итак, Брадд мертв... еще одна смерть около меня! Да когда же это кончится?! Что ж, выбора у меня не было. Сейчас я зависим от Бата. Я поскреб пальцами в баночке с табаком; но потом раздумал закуривать трубку вновь и принялся одеваться.

…Бат выделил мне, вероятно, самого спокойного коня; это был каурый жеребец с черными подпалинами и пушистой челкой. Он совершенно спокойно принял меня; как и подобает, я подошел, потрепал его за ушами, глянул в черные выпуклые глаза - конь слегка всхрапнул, дернул мордой. Стоявший рядом Бат, тоже шлепнул легонько по холке, сказал:
- Армаец. Вынослив, ходок... То что надо. Мы будем на месте через часок, если пойдем рысью. Держитесь меня, он идет за моим, за Гинарой, уже приучен.
И исчез. Вокруг нас на коней рассаживались почти что невидимые в ночи, в черных сабербанах, всадники из личной охраны магната; позади я заметил четверку верблюдов, обильно нагруженных. Дворец Бата светился огнями, точно переполошенный, мечущийся - мелькали факелы, фонари под куполами беседок, окошки за лимонно-желтыми шторами. Люди в сабербанах перекрикивались, перебегали от всадника к всаднику, торопливо навьючивали каких-то осликов… Прохлада ночи обвевала мою грубую куртку и тунику; на затылок сползала широкополая, как и у Бата, шляпа. Я еще раз погладил коня по холке, бормоча: "ну-ну... спокойно, дружок!"; потом, сунул ногу в стремя и с усилием, не без робости - я давно не ездил верхом! - впрыгнул в седло, заколыхавшееся подо мной; конь принял меня спокойно. Я взял в руки поводья.
- Хой-хой-хой-агэ... Агэ! - послышались возгласы погонщиков.
Заслышав эти звуки, конь двинулся вперед, поматывая головой. Видимо, по давней традиции, всадники не мешали лошадям - и те сами вытягивались в строй, повинуясь порядку. Я оказался вторым; тут же, когда мы проезжали ворота, рядом оказался Бат - его кобыла громко цокала, косила глазом и изредка ржала; магнат держался в седле умело, ловко - впрочем, я не надеялся увидеть что-то иное. Бат раскурил сигару, держа золоченую зажигалку одной рукой, дернул поводья; лошадь пошла крупной рысью по дороге между оливковых деревьев, и мой конь взял ту же скорость, следуя рядом.

Ночной Мадоло затих - он лежал темным куском внизу, изредка посверкивая огнями в богатых кварталах. Красным огнем горел маяк в бухте; больше всего огней качалось на черной ткани залива. Бат выпустил клуб дыма; я тоже раскурил сигару - хоть и не с первого раза, цепляясь за поводья. Магнат покосился на меня, сказал своим хрипловатым баском:
- А вы, похоже, немало изумились пассионарности нашего южного народа?
- Я не люблю религиозных фантиков, сен Бат. Я прагматик.
- К Кетаю этих "сенов"! Зовите меня Руби.
- Хорошо. Руби. Но я все равно не люблю фанатиков...
- Боитесь, что эта каша полезет из горшка, да?
- И этого - тоже.
- Бросьте. Это вы там, на Севере, загородившись лесами и Сетубалом, думаете, что все тут - бородатые безумцы. Юг дабальски неоднороден. Смотрите сами: власть сейчас разделена между кланами - их называют архызами; кланами кеттов, думанджиев, сафаров и румов.
- А арамы?
- Арамы - не народ. Это такой плавильный котел... нет! Скорее, это чан с выкипающими остатками. Немного от думанджиев, немного, от сафаров. И все это разбавлено ленивыми хотиями. Формально власть принадлежит арамам, удельный правитель - арам Казаджоглу-седьмой, понимаете? Седьмой... седьмой ребенок, добился своего. Арамы выкупили нефтеносные земли ктилийцев и паровые скважины сафаров. Занимаются торговлей, ростовщичеством... Их дети учатся на островах Лиги и в университете Черичо. Это торговцы в десятом колене.
- Кто же самый воинственный? Думанджии? Самые древние...
- Нет - Бат лениво хлестнул Гинару, видимо, для того лишь, чтобы та не снижала темпа – Думанжийийский царь Процис Кривой продал любимую дочь монстру - сыну Кетай и Дабала, чтобы никогда не терять мужской силы. На думанджиях лежит проклятие, они боятся дневного цвета, от этого кожа их покрывается язвами. Нет. Это лучшие караванщики, лучшие погонщики верблюдов, но их архыз никогда не станет главным. Да, они ловкие убийцы, но ничтожные солдаты. Думанджии контролируют бухточки Мертвого моря, их много среди слуг... хе-хе, у меня есть с десяток этих парней.
- А кетты?
- Кеттов осталось слишком мало - задумчиво проговорил Бат, оглянулся назад; цепким взглядом из-под полей коричневой шляпы он за миг окинул всю нашу колонну - Да и не найдешь сейчас чистого кеттянина. Они переместились на острова, на Субабе и Мдолине есть целые кеттянские деревни, в них чтят закон Ночи, и уходят в подземелье с первыми звездами. Реальную силу представляют только сафары.
- Сафары? Стражи Желтого знамени?
- Ну да. Движение малочисленно, но они уже расставили своих людей в Манинде, Ктилиии и даже в Мадоло. Сафары - это сила. У них "пустынная демократия", даже во времена Хемуджина они не признавала ханаанов, их общины управлялись старейшинами. При этом у них - Бат сверкнул глазами - у них во главе архыза и куюса, малого рода - женщины. Ох, не дай вам Кешуа встретится с сафаркой на узкой тропинке!
Он помолчал. Видимо, ожидал, что я спрошу о Хане. Но я не спросил. Мы уже шли рысью по широкой дороге и я понял, что мы фактически выехали в пустыню - звука копыт не было слышно, кони топтали плотный песок, ночь неслась на нас прохладой, запахом горького кустарника и звездами.
- Румы вытеснены к востоку, там, у гор Су, у пика Покдар, их стойбища. Они делят территорию к покдарами, а те, как известно, живут дикарями, изредка наведываясь в Достук. Что-то, конечно, имеют, когда какому-нибудь нетерпеливому торговцу не занедужится погнать караван через Румоа, не дожидаясь долгого перехода за Мертвым морем. Да и в связи в пиратством в Мандае их бизнес расширился.
- Послушайте, Бат... А из кого состоят бакканеры?
Даже в темноте было видно, как Бат ухмыльнулся.
- Желтый Архыз, сафары. И макенцы. Невидимые ловкачи... Кстати, если уж говорить о моряках, то лучше макенцев их не сыскать. На их солончаках не прокормишься, они с давних пор садились в лодки и бороздили Мандайские моря... Вы знаете, что такое, "макенская почта"?
- Пока я знаю только, что такое "халеб".
Бат снисходительно усмехнулся, его кобыла, кажется, фыркнула в унисон.
- Халеб - халебом, это думанджийское изобретение, его вовосю используют арамы... нет. Текст наносится на полоску кожи зарубковым письмом, потом человек глотает эту полоску, цепляя петелькой из конского волоса за зуб. В случае опасности он сорвет петельку с зуба и... и достать сообщение будет трудно.
- Но ведь доставали.
- Да - просто ответил Бат - обычно в таких случаях гонцу вспарывали живот, и вся недолга, У сафаров это, знаете ли, без церемоний...
Он пришпорил Гинару, лошади пошли вскачь. Я начал сомневаться, удержусь ли я в седле; мы мчались по черной, непроглядной пустыне - слабые огоньки Мадоло скрылись слева и я чувствовал, как дорога идет через некрупные, волнами надвигающиеся на нас барханы.
- Откуда вы столько знаете о них? - прокричал я, когда лошадь магната поравнялась с моим конем.
- Я же веду с ними дела... Я должен это знать! - Бат жизнерадостно рассмеялся - вот еще: в сафарском предании нет понятия подземного ада Кетай, куда попадают грешники. Все они после смерти, как считают сафары, попадают на Небо... а там сад... в котором растут дивные яблоки, слегка подмороженные, потому что после иссушающей жары рай должен быть прохладным, не так ли? Так вот, эти сады сторожат особые ангелы - гаузы. И в осмелившихся сорвать яблоко стреляют - без промаха, в лоб! Такой попадает на землю обратно, считайте - самое страшное наказание и считается "мехле" - меченым. Он бродит меж людей, пока кетай не забирает его душу и не обращает в черный камешек.
- Хорошенькая картина рая...
- Противоречивая, как вся южная жизнь. Юг - это не тортик на тарелочке в императорском дворце!
- Чего же они хотят? - вырвалось у меня - Установить Великий Ханаат от пустыни до льдов?

...Позади нас плотной группой несся эскорт; двое ехали и впереди - они разожгли факелы и яркий, рвущийся лохмами свет отлетал на нас бликами, делая лицо Бата словно из красного мрамора, таким же багровым обливая бока его лошади, грубую - как и у меня куртку с поднятым воротником. Откуда-то появился легкий ветерок; кони поводили ушами, часто фыркали. Как странно: люди, о которых мы небрежно разговариваем, наверняка вооруженные, следуют за нами в десяти шагах - но Бат совершенно спокоен и кажется, до последнего грана в них уверен!"
- Это страшилка для дворца! - прокричал он, чуть обгоняя меня - Арамам нужны выходы за Хотин, куда их не пускает нокатский клан, кабирийские степняки. А сафарам... сафарам, да, хочется повторить тот выплеск пассионарности, который был у них в четвертом веке, при сыне Абранигалы, царе Артабаге... когда румы вышли через Чертово Ухо в Килаллию и владели территориями до нынешнего Стеррена. Потом пришло Время Великой Воды, землетрясение - и этот натиск остановили степняки, хлынувшие к спасительным горам. Царство румов закончилось с приходом первого Рунгвийского царя, румы были вытеснены на второй план сафарами, а сами сафары не смогли выдержать конкуренции и были отброшены назад в Кетту. Так что теперь предел мечтаний Стражей Желтого Знамени - контроль на Юнском канале. У меня сейчас сорок процентов акций этого предприятия, как вам?
- Так вот оно что! Вот почему в столице все уши прожужжали об угрозе в южных морях!
- Конечно! Рунгво-юнский, или просто Юнатский канал - представляете? Прямая дорога из Молнмайнского в Такестанское море, по середине материка, без обхода Мертвого моря. Кто будет владеть каналом, тот будет владеть миром... и пятисвечник Хемуджина тут не при чем. Пока одни рассказывают сказки про его поиски, другие думают, как бы прибрать к рукам строящийся канал. Кстати, друг мой Шроф, первый интерес тут не у наших милых сафаров!
- А у кого?
- У Лиги. Три острова в Молнмайнском море получают такие преференции по торговле с материком, которые не снились и самому богатому араму. Не ровен час - и центр Империи вернется в Ольмену, она снова станет самым главным городом на земле! Видали, как все просто?!

С этими словами, сопровождаемыми громовым хохотом, Бат пустил лошадь вскачь; сзади гортанно закричали всадники, подгоняя коней - я выплюнул догоревший окурок сигары и пригнулся к остро пахнущей потом холке моего коня: он тоже рванулся вперед, мощно, подбрасывая меня в удобном седле; я вцепился в поводья и лихорадочно соображал - для чего Бат раскрывает мне все свои карты?! Впереди мелькали, носились оранжевыми маячками косматые пламя факелов.

...Эта скачка по пустыне закончилась через четверть часа; мы спускались в котловину. Вдали я приметил огоньки костров, освещенные окна каких-то домишек. Оазис. Кони перешли на рысцу, Бат бросил поводья, снова приблизился ко мне. Достал из вьючной сумки что-то, передал - я увидел клетчатый тулук с костяным обручем.
- Наденьте... Это ведь не наш праздник, а думанджийского архыза Софу-лук. Там будет много богатых арамов... вас должны признать.
Заметив мой настороженный взгляд, Бат сдвинул на затылок кляпу, осклабился:
- Не беспокойтесь, мы тут в безопасности. Но там... лучше обо всем этом не говорить. Впрочем, думаю, у вас и желания не будет. У сафаров и думанджиев сейчас свои люди везде... в любом городе реальная власть принадлежит старейшине, чтобы получить право на безопасность, надо быть ему преставленным. Хана сделала ошибку, что потащила вас смотреть на младенца со знаками, не испросив разрешения мадольского старейшины. Ну, все обошлось.
Я молча кивнул. И еще одна мысль мелькнула в голове: как многоопытная, видимо, знающая все тонкости местного этикета, Хана могла допустить такую ошибку? Или она допустила ее... намеренно?
Во всяком случае, я не жалел, что принял приглашение Бата. Ситуация на юге Империи становилась для меня хоть и менее ясной в деталях, но более понятной: сложный клубок противоречий, клановых интересов, южной хитрости и жестокости. И над всем этим царит крепко сбитый, с кошачьими повадками, усатый и круглоглазый человек в широкополой шляпе - магнат Руббер Бат, наверняка наблюдающий за этим перегретым котлом страстей и... и надеющийся извлечь из всего этого какую-то свою, одному ему понятную выгоду.
Аватар пользователя
Игорь Резун
Опель-Адмирал Королевского Военно-морского флота
 
Сообщений: 176
Зарегистрирован: 22 дек 2009, 11:50
Откуда: Новосибирск

Пред.

Вернуться в Тексты

Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron